h-main-new-slide-3.jpg

LATEST
NEWS

Search

Диктатура пролетариев умственного труда

Диктатура пролетариев умственного труда (первая часть)


«Величайшие на свете дураки находятся в академии. Мы все это знаем».

Джеймс Бьюкенен


Photo copyright: pixabay.com

Знакомьтесь: «Поведенческая экономика» (так сказать)

«О том, к какому роду промышленности приложить свой капитал, и какой продукт будет обладать наибольшей ценностью, каждый человек, и это очевидно, в своей локальной ситуации может судить гораздо лучше, чем любой государственный деятель или законодатель. Государственный деятель, который попытался бы давать частным лицам указания, как им употреблять свои капиталы, не только обременил бы себя совершенно излишней заботой, но также присвоил бы себе власть, какую нельзя без ущерба доверить не то что какому-то лицу, но и никакому совету или сенату, и какая нигде не была бы настолько опасной, как в руках человека, столь безумного и самонадеянного, чтобы вообразить себя способным эту власть использовать». (Адам Смит)


«Поведенческая экономика» вывернула суждение Смита наизнанку. Ее адептам ОЧЕВИДНО, что отдельный человек, в своей локальной ситуации, не в состоянии здраво судить ни о наилучшем помещении своего капитала, ни о том, какой продукт будет обладать наибольшей ценностью, но что именно государственные чиновники могут гораздо лучше судить обо всем этом.


В общем, к этому все шло. Вырождение экономической науки заняло несколько поколений. Точнее было бы сказать, что деградировали две взаимосвязанные области: экономическая наука и экономическое образование. То, что называется динамикой с положительной обратной связью – самоусиливающийся процесс.


Когда-то говорили, что смена научных парадигм происходит от похорон до похорон. Потом уточнили: от выхода на пенсию до выхода на пенсию. В данном случае от выхода до выхода имела место все более глубокая и широкая дегенерация – вплоть до уровня, на котором пропадают всякие парадигмы.


Чем дальше дело шло, тем вернее вырождался академический мейнстрим, и тем менее могли понять даже именитые экономисты, что, собственно говоря, происходит с экономической наукой. Величайшие из экономистов ХХ столетия – Хайек, Коуз, Бьюкенен – считались (и, подозреваю, до сих пор считаются) аутсайдерами. Да они и реально пребывали в таком положении, так как все меньше и меньше оставалось тех, кто – не будем уже говорить о принятии их идей – был бы в состоянии хотя бы просто уяснить, о чем они толкуют. Основная же масса тех, кто называет себя экономистами, полагает, что это нормально – преподавать и проповедовать идеи, ложность и вредоносность которых были продемонстрированы раз за разом великими умами за предыдущие двести лет.


Можно ли назвать все это просвещением? Спокон веку подобные вещи назывались обскурантизмом. Последний термин очень нагружен эмоционально, словари к слову «просвещение» дают более нейтральный антоним: ОГЛУПЛЕНИЕ. И так как в каждом поколении профессора – сами вчерашние студенты и учат новых студентов, то можно говорить о длительном процессе самооглупления академической среды.


Так это шло. От отвержения великих достижений прошлого – к неведению о том, что вообще были какие-то достижения. От сужения горизонтов познания экономической мысли – к невежеству в области истории экономических идей. К утрате понимания задач экономической науки. К непониманию связи между краткосрочными и долгосрочными проблемами. К убежденности, что математическим моделированием можно заменить анализ и рассуждение. К ситуации, когда шарлатанство уже невозможно отличить от науки. К положению дел, когда наука (или то, что этим называется) беззастенчиво ставится на службу политическим интересам. И наконец, к так называемой «поведенческой экономике», которая знаменует не только совершенное забвение всего, чему учили великие экономисты, но уже просто наглое посягательство на свободу человеческого выбора.


О словах и названиях

Само название (самоназвание!) «поведенческая экономика» (behavioral economics) есть маска. Это ложь, притом ложь троякая. Во-первых, экономика в целом – поскольку предметом ее является человеческий выбор и взаимодействие индивидов, – есть наука поведенческая, отчего присвоение этого эпитета какой-то отдельной школой – бессмыслица.


Во-вторых, направление мысли, которое называет себя «поведенческой экономикой» (behavioral economics), не предлагает какой-либо положительной экономической теории (economics), или даже общей идеи для другой теории, которая могла бы заменить стандартную теорию. Все, что мы там видим, это отрицание стандартной теории.


В-третьих, это направление обращено не столько к поведению людей (behavior), сколько к их психологии. Психология выбора изучает, как принимаются решения, но ничего не говорит о главном в человеческом поведении – как взаимодействуют люди между собой. Потому-то Вернон Смит, говоря об исследованиях Канемана, указал, что было бы правильным называть данную дисциплину «экономической психологией».


Как часто бывает в подобных случаях, все это далеко не просто безобидная игра словами. «Поведенческая экономика» замахивается на слишком многое такое, на что «экономическая психология» едва ли могла бы претендовать. Правда, отличается в этом не сам Канеман, а те, кто спешат использовать его достижения, интерпретируя их, как им удобно.


ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ не предлагает и, скорее всего, не может (потому что – психология) предложить никаких идей в отношении того, что же делать с экономической теорией, основы которой она подорвала так успешно и так запоздало. Канеман такими вопросами не задавался, да и не его, психолога, это дело. А вот экономистам с этим нужно что-то делать. И что они начали с этим делать?

Никак не скажешь, что они бросились на поиск новой парадигмы взамен стандартной. Более того, мейнстрим по-прежнему держится за один из центральных столпов стандартной теории – ИДЕАЛ РАВНОВЕСИЯ. Синоним: РАСЧИСТКА (clearing) рынка. Но это не помешало тому, чтобы экономисты поспешно и в массовом порядке истолковали выводы Канемана том смысле, что агенты рынка действуют не рационально. Ну, и что дальше?


А дальше – вот что. Коль скоро стандартная теория не работает, то и рынок не может работать. Силлогизм немудрящий, зато убойный. Не какие-то отдельные «провалы», сам рынок есть один сплошной провал! В литературе даже появилось нелепое выражение «нерациональность рынка». Короче, достижениями Канемана тут же воспользовались антирыночники, этатисты, интервенционисты и прочая подобная публика вплоть до ученых шарлатанов и академических негодяев. Поношение свободного рынка – в этом весть конечный результат «поведенческой экономики».


Продукты распада: проф. Ричард Талер

Считается, что «поведенческая экономика» как субдисциплина началась статьей Ричарда Талера «Аномалии. Проклятье победителя» (1988). Тема статьи – аукционы или тендеры, в которых ценность приза заранее не ясна. Например, разведанное месторождение нефти, которое может с равным успехом оказаться прибыльным или убыточным.


Вообще-то геологическая разведка не только находит месторождения, но также оценивает их размеры. Правда, она может ошибаться, а главное – примеры в статье не ограничиваются сферой полезных ископаемых. Талер ссылается на авторов, описавших разные ситуации выбора с непредсказуемым исходом. Например – приобретение малой фирмы большой компанией. Или издание книги автора, не известного публике… Когда подобные инвестиции в итоге оказываются убыточными, такой эффект называется: «сюрприз после решения» (postdecision surprise).


Трудно утверждать наверняка, но впечатление создается, что проф. Талер не имеет понятия о существовании огромной библиотеки работ по проблеме выбора в условиях риска и неопределенности. А если понятие он имеет, то с пониманием содержания у него определенно незадача.


Самое интересное в статье, пожалуй, – ее первая фраза: «Экономика отличается от других общественных наук убежденностью, что в большинстве (или во всех) случаях поведение можно объяснить, предполагая, что агенты имеют стабильные, хорошо определенные предпочтения и делают рациональный выбор, согласующийся с этими предпочтениями, на рынке, который (в конце концов) расчищается. Эмпирический результат квалифицируется как аномалия, если его трудно “рационализировать” или если для объяснения его в рамках парадигмы требуются неправдоподобные допущения».